Я обратила на неё внимание, потому что у неё были выбритые виски. Словно рок-звезда среди солдат, подумала я, красивая невозможно. Попросила сфотографировать. Она сняла зелёную камуфляжную кепку и улыбнулась, и стала ещё лучше, только не рок-звезда, а русская такая девчонка, с нежными щеками, глазами как драгоценные камушки, смешливым ртом.
— Ты откуда? — спросила я.
— Из Иркутской области, — ответила она. Я удивилась: у неё было мягкое фрикативное «г», как у местных.
— А я привыкла, — засмеялась она. — Уже и шокаю, и гэкаю, как тут и родилась.
Её звали Лида, позывной почему-то прилип — Зоя, непонятно почему, прилип и прилип. Она приехала в начале 2015 года, ей тогда было двадцать пять лет. До того работала медсестрой. Своего дома не было, родители умерли. Переезжала, искала, где лучше. Возила с собой дочку; с мужем развелись, остались друзьями. Когда приехала — дочку оставила бабушке и дедушке, родителям мужа.
— Когда сюда приехала — ни секунды об этом не пожалела, — продолжала Лида. — Тут дом. Тут всё по-настоящему. Привязало меня к этому месту крепко.
Она с детства мечтала пойти в армию, жизнь сложилась иначе. И она стала санинструктором в «Призраке». Потом было много всего — например, командовала снайперским отделением. Потом стала старшиной миномётной батареи.
К нам подбежал спаниель. Он размахивал смешными мягкими ушами и тыкался в Лидину ногу. Лида погладила его.
— Купила за тысячу рублей, — похвасталась Лида.
— Бывает тут вообще страшно или ты уже привыкла? — невпопад спросила я, глядя на эту умилительную, почти мирную картину: красивая девушка тискает породистую собаку.
— Да, конечно, — удивлённо ответила она, — под каждым обстрелом страшно. Иногда такие бывают, что голову поднять не можешь. Сидишь, куришь и думает: это уже наступление и по нам сейчас танками пройдутся или ещё нет?
Она помнила своего первого раненого. Это было 3 марта 2015 года. Он вёл «Урал», подорвался на фугасе. Его оттащили от машины, она бежала к нему в грязи по колено.
— Он лежит на одеяле, ноги все перебиты, вывернуты. Жгуты уже были наложены. Я его обколола, закрыла все раны. Отвезли в госпиталь его на таком же «Урале». Страшно было очень. Страшно что-то не то сделать.
Потом она узнавала: он остался жив.
— Своего первого двухсотого я тоже помню. Подрыв на растяжке. Вскрытие показало, что его нельзя было спасти, он кровью истёк. Помню: тогда уже не было трясучки в руках.
Здесь, говорила она, всё по-настоящему. Проблемы, которые казались невероятно важными в прежней, довоенной жизни, сейчас отошли на второй план. Что там казалось таким уж ключевым? Деньги? Накраситься?
— Я раньше всегда в платьях ходила, на каблуках, — призналась Лида. — Иногда и сейчас хочется красиво одеться. Маникюр делаю, вот месяц назад шеллак сняла.
Я смотрела на её коротко остриженные волосы и ногти.
— Прическа у тебя тоже очень стильная, — сказала я.
— Это чтобы голову мыть быстро, — засмеялась Лида.
Это всё говорилось, когда где-то в стороне тоже гудят мины, но ничего, ничего, она привыкла. И скоро лето.
Отцветали уже абрикосы.
(Анна Долгарева. Из книги «Я здесь не женщина, я фотоаппарат»).
